Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

котенок

Анна Наль. "Имя" - 18.

Раздел "Твой город".

ПУТЕШЕСТВИЕ В ПАВЛОВСК

Ты помнишь, так осеребренно
ивняк летел вдоль полотна,
мерцая солнечно и ровно,
как плёс, колышимый до дна
ребристым ветром, и вагоны
В окно нанизывали лес,
церквушки, скотные загоны,
стога, укрытые в навес
дощатый, женщин у разъезда
с лопатами и точки птиц
у края облака над крышей;
и поезд, как борзая, рыщет
и гонит вдаль перед собой
комочек тучи серым зайцем
на горизонте. Ты же занят
перемещеньем верениц
вчерашних мыслей об отъезде -
хоронишь друга, о вражде
с картонным критиком-паяцем,
о том, что нам с тобой приняться
за ум пора: семейный дом,
и хорошо, чтоб сразу - двойня,
да вот еще - три дня дождей,
а нынче солнце - глянуть больно,
сентябрь, но это не о том...
Ты помнишь, как мы подъезжали
под Павловск. От платформы шла
тропинка вся в репьях, как жалость
к минувшему. Не помни зла,
смотри на воду - с ней деревья
вошли в пожизненный контракт,
и флейты ив ложатся в такт
смятенью скрипок и бореев.
Но здесь сейчас ни ветерка,
и только звонкий подголосок
сквозит по водорослям в осень,
чуть различимую в басах
дубов, сосною приглушенных,
и редкий лист осиной шерсткой
вдруг золотится на кустах.
И парк рассказывает мифы
телами лёгкими богинь,
и ты гекзаметром окинь
неторопливый ход событий
в друг друга льющихся прудов,
мостов, впадающих друг в друга
травой игрушечного луга,
и задержи цезурой вдох
дыханья мерного аллеи
возле лотка с галантереей.
Купи в палатке лимонад.
День пал к шести, пора назад.
И, как струя, осеребрённо
летит ивняк вдоль полотна,
опять смешаются вагоны
с тем, что увидел из окна.
И ты нанизываешь вечер
на птиц, и птиц - на облака.
А я твержу - пора за вечность
приняться, осень так близка.
котенок

"Судьба глины" - 2.

Продолжаю перепечатывать (переиздавать) книгу стихотворений Ольги Чугай "Судьба глины".

* * *
Я была с тобой добра,
Словно старшая сестра,
Взглядом гладила, глядела.
Сочиняла вечера.
Шел с доверчивостью братской
Тихой улочкой арбатской,
Рядом. Думал о своем:
Город-город, - водоем
Темный, высохший, глубинный,
Сонный, дымный, голубиный,
С человечеством на дне,
С человечеством во мне...
...Я тебе отдать могу
Все, что долго берегу,-
Столько горя и добра:
Город, вечер, брат, сестра.

Триумвират: метро, трамвай, автобус-
Влекут меня из гомона в молчанье,
Везут из дому в пригород осенний-
В иные дни,- в разлуку и спасенье.

Моя надежда вроде небылицы:
В трамвае перелистываю лица
В надежде объяснить и объясниться
На языке, утраченном давно.

Но для кого я выучила этот
Язык, понятный птице и поэту,
Забытый в детстве, с детством заодно?
Не для тебя ли? - Впрочем, все одно...

* * *
Так привычно пройти мимо дома
По узорной от листьев дорожке
И, вдыхая осеннюю горечь,
Опереться на дряхлый забор.
Оглянись, оглянись и не бойся:
Жаль, что дождик - промокли скамейки,-
Посидеть бы, опомниться. Вот
Островок исчезающей суши,
Деревянная и дровяная,
Знаменитейшая из окраин,
Уплывает в небытие.
Эти стены, ступени и двери
Не рукой - хоть глазами потрогать.
Раньше ездила каждую осень.
А теперь, говоришь, недосуг.
Брошу все - и приеду проститься,-
Час в дороге - откройся! Откройтесь,
Листья, лестницы, камни, заборы-
Речка Яуза, плот на воде!
Уплывай, уплывай... за тобою
Только нежность в сердцах старожилов,
Только детские наши преданья,
Только улиц твоих имена!

(Продолжение следует)
котенок

Любовь Якушева. "Легкий огонь". Продолжение - 7.

           *    *    *  
По окну царапнет веткой в феврале,
это будет непременно поутру.
Чтобы стало веселее - на стекле
я глазок в холодном кружеве протру.

Грустно, знаю, это близится февраль,
да и дней-то у меня наперечет.
И так хочется, чтоб кто-нибудь соврал,
что по коже моей холод не течет,

что уйдет зима из перьев снегирей,
что оттают звезды в маленьких ручьях,
что возможно стать наивней и мудрей,
за любовь и постоянство поручась.

            *    *    *  
В снегу прошли года,
но сердце, как снегирь,
без зелени земной не умирает,
оно в себя огонь земли вбирает,
и звуки новые мой слух буравят,
и слух - мой поводырь.
Веди меня!
Как снег ведут светила,
как свет ведет земля!

...Но сделай так, чтоб лето наступило,
чтобы душа, как бабочка, застыла,
антенками своими шевеля.

           В ПОЕЗДЕ

Россия, златорунные поля!
Широкий край, лесами окаймленный,
в окне вагона, зренье опаля,
мелькает золотым или зеленым.

Раскрой окно - и яростный напор
потока воздуха собъет дыханье,
и сердце, тихое до этих пор,
вдруг задрожит, как ложечка в стакане.

И ты почувствуешь впервые боль
не оттого, что больно сердцу биться,
а потому, что к Родине любовь
не может в твоем сердце уместиться.

На этом стихотворении заканчивается первый раздел книги  - "Воздушные часы".

котенок

Из книги "Образ Гумилева в советской и эмигрантской поэзии"

РОАЛЬД МАНДЕЛЬШТАМ

           АЛЫЙ ТРАМВАЙ

Сон оборвался. Не кончен.
Хохот и каменный лай.
В звездную изморозь ночи
Выброшен алый трамвай.

Пара пустых коридоров
Мчится один за другим.
В каждом - двойник командора -
Холод гранитной ноги.

- Кто тут?
- Кондуктор могилы!
Молния взгляда черна.
Синее горло сдавила
Цепь золотого руна.

- Где я? (Кондуктор хохочет)
Что это? Ад или рай?
- В звездную изморозь ночи -
Выброшен алый трамвай!

Кто остановит вагоны?
Нас закружило кольцо.
Мертвой чугунной вороной
Ветер ударил в лицо.

Лопнул, как медная бочка,
Неба пылающий край.
В звездную изморозь ночи
Бросился алый трамвай!

ЮРИЙ МАНДЕЛЬШТАМ

               *    *    * 
                              Перед ослепленными главами
                              Светилась синяя звезда.
                                                             Н. Гумилев

Бывало - с полузвука, с полуслова
Рождалась музыка твоих стихов.
Ты вспоминал зачем-то Гумилева
Но был тебе не нужен Гумилев.

Над островами солнечной пустыни,
Над радостью неопытных страстей,
Твоя звезда - ничем не хуже Синей -
Тебе светила золотом лучей.

Как было тяжело с таким сияньем
Тебе расстаться. Наступила ночь
С отчаяньем, сомненьем и незнаньем.
Ты плачешь, но тебе нельзя помочь.

Теперь узнаешь ты, что боль напрасна,
Что есть любовь, но счастья нет в любви,
Что даже музыка не так прекрасна,
Как верил ты.
                        И все-таки живи.

НИКОЛАЙ МОРШЕН

             *    *    *  
                        Есть Бог, есть мир. Они живут вовек,
                        А жизнь людей мгновенна и убога.
                                                                        Н. Гумилев

С вечерней смены, сверстник мой,
В метель, дорогою всегдашней
Ты возвращаешься домой
И слышишь бой часов на башне.

По скользоте тротуарных плит
Ты пробираешься вдоль зданья,
Где из дверей толпа валит
С очередного заседанья.

И, твой пересекая путь,
Спокойно проплывает мимо
Лицо скуластое и грудь
С значком Осоавиахима.

И вдруг сквозь ветер и сквозь снег
Ты слышишь шепот вдохновенный.
Прислушайся: "...живут вовек".
Еще: "А жизнь людей мгновенна..."

О строк запретных волшебство!
Ты вздрагиваешь. Что с тобою?
Ты ищешь взглядом. Никого!
Опять наедине с толпою.

Еще часы на башне бьют,
А их уж заглушает сердце.
Вот так друг друга узнают
В моей стране единоверцы.

НИКОЛАЙ МОРШЕН

              *    *    *
Если все-таки ты уцелел,
Значит, в Киеве встретимся снова.
Разом скажем: "А ты еще цел?"
И ответим: "А что ж тут такого!"

Будет осень шуршать под ногой,
Нашу встречу собой знаменуя.
Если встретимся на Прорезной,
То зайдем, как бывало, в пивную.

И, присев в уголке за столом,
Мы опять повторим из былого:
Грамм по двести с тобой разопьем,
Почитаем стихи Гумилева,

И твои почитаем о том,
Как зигзагами звезды летели
И как с мамой под вечер вдвоем
Вы вносили складные постели...

...Хорошо тем, кто верит в покой!
Ну, а если дорогой такой
Возвращаться под старую кровлю:
Вдоль по улице, по мостовой,
До тротуаров наполненной кровью?