March 11th, 2016

котенок

Окончание рецензии И. В. Инова на мою книжку.

Продолжаю перепечатывать рецензию Игоря Владимировича Инова на мою книжку "Снежная суббота":

У каждого поэта своя Итака души и духа. Итаку Марины Вирта судьба поместила в дельте Невы. Дед поэтессы был ленинградцем. Отец воевал на Ленинградском фронте, - отголоски блокады "невыспренним словом" врываются в сокровенный дневник "Снежной субботы". Ленинград с его каналами, дворами-колодцами - это не только антураж, экстерьеры, продутые балтийским ветром декорации, в которых разыгрывается драма женской души. Ленинград - наперсник лирической героини, соучастник действа. И еще - литературная школа.
Пушкин, Достоевский, Блок - "великие тени" мелькают за четким абрисом канонических, чуждых какому бы то ни было эпатажу строк и строф, в которых как бы запечатлена размеренная простота чугунных питерских оград, обрамляющих дрожь листвы и наготу скульптуры.

Как при Блоке - лиловые складки,
Полусумрак и полупокой.
И все в том же знакомом порядке
Возникают строка за строкой.
Как при Блоке - пустые подъезды,
Ночь и гулкое эхо шагов.
И во мне возникают подтексты
Самых светлых на свете стихов...

Восходящий к "Медному всаднику" эмоционально-смысловой перифраз угадывается в "предчувствии бед и раздора", которое охватывает лирическую героиню "перед неистовым взором" бронзового Петра. Впечатление "петербуржскости" усиливают неизменно точные рифмы, выверенная, гармоничная ритмика. Из всех неленинградских, в частности, московских поэтесс М. Вирта - самая ленинградская, пожалуй, даже более, чем иные ленинградские по прописке.
Родимые пятна "школы" не скрадывают исконных черт поэтического лица дебютантки, его напряженного выражения, в котором слились и сострадание, и мука, и восторг, и покорное, благодарное приятие нелегких уроков судьбы, и ощущение кровного родства с прошлым и настоящим, с людьми и братьями их меньшими, с каждой клеточкой окружающего мира, - стихи М. Вирта густо заселены (дети, старик, которого никто не заслонил от беды, одинокий повеса, актерка-заблудшая овца; а кроме того - собаки, кошки, заяц...), изобилуют иллюзорно-спасительными подробностями мира сего (годы и тучи кружат над храмами наравне с голубями... "Все увижу - от верхушки чахлой елки и пичужки До барочной завитушки за заснеженном мосту".)
"За жизненность материала Какой ценою заплачу?" - спрашивает поэтесса в начале книги, а в конце на этот риторический вопрос отвечает восемью отнюдь не риторическими строками, вместившими всю драму жизни:

Оплакать всех, кого вернуть нельзя,
И подвести черту, остановиться.
Потом пойти по улицам, скользя,
И вглядываться в окна, будто в лица.
Найти друзей, нажить себе врагов,
Отпраздновать последний день рожденья,
Потом подняться выше облаков
И не бояться долгого паденья.

В начале было слово? В начале была жизнь! Первая книга М. Вирта, книга несуетная, щемяще правдивая, подтверждает эту непреложную для искусства истину. Надо полагать, со временем жизненный опыт раздвинет смысловые и тематические рамки поэзии М. Вирта, а опыт литературный поможет избыть немногочисленные рудименты звуковых неловкостей и прозаичной повествовательности ("Воспоминание"), чужеродной в исповедально-личностной стихии драматического монолога.

И. Инов.
23. 05. 86.
Ленинград.