October 9th, 2013

котенок

Из книги "Образ Гумилева в советской и эмигрантской поэзии"

ВАДИМ ГАРДНЕР

       ИЗ ДНЕВНИКА

Я, в настроенье безотрадном,
Отдавшись воле моряков,
Отплыл на транспорте громадном
От дымных английских брегов.

Тогда моя молчала лира.
Неслись мы вдаль к полярным льдам.
Три миноносца-конвоира
Три дня сопутствовали нам.

До Мурманска двенадцать суток
Мы шли под страхом субмарин -
Предательских подводных "уток",
Злокозненных плавучих мин.

Хотя ужасней смерть на "дыбе",
Лязг кандалов во мгле тюрьмы,
Но что кошмарней мертвой зыби
И качки с борта и кормы?

Лимоном в тяжкую минуту
Смягчал мне муки Гумилев,
Со мной он занимал каюту,
Деля и штиль, и шторма рев.

Лежал еще на третьей койке
Лавров - (он родственник Петра),
Уютно было нашей тройке,
Болтали часто до утра.

Стихи читали мы друг другу.
То слушал милый инженер,
Отдавшись сладкому досугу,
То усыплял его размер.

Быки, пролеты арок, сметы,
Длина и ширина мостов -
Ах, вам ли до того, поэты?
А в этом мире жил Лавров.

Но многогранен ум российский.
Чего путеец наш не знал.
Он к клинописи ассирийской
Пристрастье смолоду питал.
.....................................................
Но вот добравшись до Мурмана,
На берег высадились мы.
То было, помню, утром рано.
Кругом белел ковер зимы.

С Литвиновской пометкой виды
Представив двум большевикам,
По воле роковой планиды
Помчались к Невским берегам...

ТАТЬЯНА ГНЕДИЧ

   ИЗ ВЕНКА СОНЕТОВ

Тревожится, растет девятый вал
Поээзии. Дымится тайна слова.
Вот-вот и вспыхнет. Блока час настал...
Горит его магический кристалл -
Вселенской диалектики основа.
Всё для большого синтеза готово!
Вот - внук того, кто Зимний штурмовал,
Любуется бессмертьем Гумилева...

Народный разум все ему простил -
Дворянской чести рыцарственный пыл
И мятежа бравурную затею -
Прислушайтесь: над сутолокой слов
Его упрямых бронзовых стихов
Мелодии все громче, все слышнее.
котенок

Из книги "Образ Гумилева в советской и эмигрантской поэзии"

СЕРГЕЙ ГОРОДЕЦКИЙ

         НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ

На львов в агатной Абиссинии,
На немцев в каиновой войне
Ты шел, глаза холодно-синие
Всегда вперед, и в зной и в снег.

В Китай стремился, в Полинезию,
Тигрицу-жизнь хватал живьем.
Но обескровливал поэзию
Стальным рассудка лезвием.

Любой пленялся авантюрою,
Салонный быт едва терпел,
Но над несбыточной цезурою
Математически корпел.

Тесня полет Пегаса русого,
Был трезвым даже в забытье
И разрывал в пустынях Брюсова
Камеи древние Готье.

К вершине шел и рай указывал,
Где первозданный жил Адам, -
Но под обложкой лупоглазого
Журнала петербургских дам.

Когда же в городе огромнутом
Всечеловеческий встал бунт,
Скитался по холодным комнатам,
Бурча, что хлеба только фунт.

И ничего под древним заревом
Не уловил, не уследил,
Лишь о возмездье поговаривал
Да перевод переводил.

И стал, слепец, врагом восстания,
Спокойно смерть к себе позвал.
В мозгу синела Океания,
И пела белая Москва.

Конец поэмы недочисленной
Узнал ли ты в стенах глухих?
Что понял в гибели бессмысленной?
Какие вымыслил стихи?

О, как же мог твой смелый пламенник
В песках погаснуть золотых?
Ты не узнал всей жизни знамени!
Ужель поэтом не был ты?

ДОБАВЛЮ ОТ СЕБЯ: если бы я не решила перепечатывать  все стихотворения подряд, а только выборочно, это стихотворение я бы перепечатывать не стала.